Сердце стучало тяжело и глухо, будто пытаясь вырваться из клетки усталых ребер. Еще одна смена. Последняя. Двадцать четыре часа, а потом — свобода. Или то, что он теперь будет считать свободой.
Новенький, Илья, смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них горел тот самый огонь, который в Матвее потух несколько лет назад, сменившись ровным, усталым пеплом.
— Первое правило, — голос Матвея прозвучал хрипло, он откашлялся. — Не беги. Идешь быстро, но не бежишь. Адреналин кончается. Его нужно растянуть.
Машина скользила по ночному городу. Первый вызов — ДТП на окраине. Разбитая иномарка, запах бензина, металла и страха. Матвей двигался медленно, почти плавно. Его руки, толстые в пальцах от постоянного ношения перчаток, работали сами: оценка, жгут, шина. Он комментировал каждое движение для Ильи, но слова были кратки, как команды. «Здесь давишь. Вот так. Видишь, пульс?»
Илья кивал, стараясь запомнить все, лицо его было бледным при свете фар.
Между вызовами, в глухой час ночи, они пили чай из термосов. Матвей смотрел в темное окно дежурки.
— Ты продержашься года три, — сказал он вдруг, не глядя на напарника. — Потом либо сломаешься, либо привыкнешь. И то, и другое — плохо.
Илья хотел что-то возразить, но промолчал.
День наступил серый и дождливый. Вызовы сыпались как из рога изобилия: гипертонический криз у пенсионерки, который оказался просто страхом одиночества; подросток с подозрением на аппендицит; роды в хрущевке на пятом этаже, где лифт не работал. Матвей тащил сумку вверх по лестнице, чувствуя, как ноют колени, а в висках стучит знакомая, тупая боль. Но руки не дрожали. Они уже ничего не чувствовали.
На тех самых родах, когда в крохотной квартире запахло кровью и новой жизнью, Илья впервые реально помог. Не как наблюдатель, а как парамедик. Его растерянность сменилась сосредоточенностью. Матвей видел это краем глаза, отдавая тихие указания. И когда раздался первый крик, в груди у Матвея что-то екнуло — давно забытое, теплое и горькое одновременно.
Последний вызов поступил за час до конца смены. Пьяная драка, поножовщина. Молодой парень, бледный как полотно, с широко открытыми глазами хватал Матвея за куртку. «Я не хочу умирать», — шептал он. Матвей, прижимая пакет с физраствором, смотрел ему прямо в лицо. «Никто не хочет. Дыши. Вот так. Глубоко».
В машине, пока Илья давил на педаль газа, Матвей боролся за эту жизнь. Боролся молча, яростно, как будто это была его последняя битва со всем, что он ненавидел и любил в этой работе. И он ее выиграл. Пульс выровнялся. Парень выжил.
Когда они сдали пациента в приемном покое, смена кончилась. Ровно. Матвею казалось, что часы остановились.
В раздевалке он снял куртку с шевроном. Ткань была потрепанной, в пятнах, которые уже не отстирывались. Он аккуратно сложил ее на скамейку, рядом с шкафчиком Ильи.
— Все? — спросил Илья. Он выглядел опустошенным и повзрослевшим за одни сутки.
— Все, — Матвею нечего было добавить. Он кивнул, взял свой потертый рюкзак и вышел.
На улице моросил тот же мелкий дождь. Он сделал глоток сырого, прохладного воздуха. Он был свободен. Но почему-то шагал медленно, будто забыв, куда идти. А в ушах еще стоял звук сирены, который теперь будет преследовать его только во сне.
